семь дней после смерти
Сегодня мне опять приснился Егор. Сидел передо мною, мрачно смотрел и почёсывал поцарапанную ногу. Я вдруг отчётливо вспомнил, как, осваивая мотоцикл, он не удержался, и на всём ходу влетел в придорожную канаву. Обочина в этом месте поросла густым кустарником, он принял на себя весь удар, и поэтому, Егорка практически не пострадал.
Однако вид у него тогда был не довольный, он сидел на земле и сосредоточено тёр поцарапанную ногу и сопел. Сопение у него всегда было какое-то особое, с посвистом, и это меня страшно смешило. Я старательно корчил серьёзную мину, чтобы не расхохотаться, а он видел это и злился ещё больше.
Хотя нет, тогда мне было не до смеха, перепугался, будь здоров! Бестолково суетился вокруг него, не зная, что делать. То ли вызывать "Скорую", то ли тащить его на себе в ближайший травмпункт. Да ещё орал на него всякие выражения, пытаясь хоть как-то успокоиться, и психуя от этого ещё больше.
А он всё сопел, порываясь встать, чтобы тащить из канавы новый мотоцикл. Он всегда любил скоростные машины, видно чувствовал, какой короткий срок ему отмерян.
ГОСПОДИ, я этого не выдержу, ГОСПОДИ!!!
***
Тяжелей всего ему было просыпаться в пустой квартире. Глухая, гнетущая тишина обволакивала, словно ватным одеялом. Даже стук часов, к которому он привык с детства, больше не оглашал её. Часы были остановлены, и он не хотел, чтобы они когда-нибудь снова начали свой радостный перезвон.
Потянувшись, достал из измятой пачки сигарету, и долго рылся в брюках в поисках зажигалки. Выругался, вспомнив, что она вчера кончилась, и, нашарив под диваном коробок с единственной спичкой, с наслаждением затянулся. Покурить - вот одно из немногих удовольствий, которые остались ему в этой жизни. Если бы он ещё мог напиться до потери памяти, это здорово облегчило ему жизнь. Но тренированный с детства организм мог воспринять почти любое количество спиртного. Он не мог забыться. Наоборот, воспоминания становились только чётче и ярче.
Включив душ на полную мощность, встал под ледяные струи, поднял лицо, подставив его под тугие струи.
Почему он всегда сниться мне таким хмурым? Ведь он очень любил смеяться. Хохотал во всё горло, откидывая голову и с размаху шлёпая себя по коленям. Прямо заходился хохотом, заражая им всех вокруг. Особенно, когда я загонял его под контрастный душ в душевой клуба. Сопротивлялся, визжал и хохотал одновременно. Знал, что процедура неизбежна, но каждый раз устаивал из этого целое представление. Худое, жилистое мальчишеское тело становилось особенно скользким от воды, и удержать его под душем было практически невозможно. Те слова и выражения, которые вырывались из его рта в такие минуты, не выдержали бы никакие заборы, не то, что бумага.
ГОСПОДИ, неужели это было на самом деле?!
***
Пронзительно засвистел на кухне чайник. Подхватил его мокрым полотенцем, с размаху плюхнул на стол, уже покрытый ожогами от предыдущих раз. Отломил кусок хлеба. Обжигаясь, мелкими глотками выпил кофе. Перемыл всю накопившуюся посуду, выкинул мусор, собрал с балкона влажное бельё.
Всё, в квартире его больше ничего не держало. Последний раз осмотрел пустую квартиру, усмехнулся себе: "Не последний, крайний". Так его всегда поправляли пилоты с приданной их роте "вертушки".
Кольнуло привычной болью шрам. В декабре нужно будет ложиться в госпиталь, извлекать осколки. "Больше ждать нельзя, они начинают шевелиться" - последний вердикт врачей - "Если Вы и дальше будете откладывать операцию, может быть уже поздно. В вашем возрасте ещё рано умирать!".
Как будто существует "возраст смерти".
Сколько раз я видел смерть? Много, слишком много для одной жизни. Первый раз даже не понял, как близко она прошла. Тогда она появилась в виде красивой кожаной кобуры, висевшей на придорожных кустах. На расшитым бисером ремне, с огромной пряжкой. Кто бы удержался от такой вещи? Первым до кобуры добежал Вьюгин из второго взвода. Всё, что от него осталось, похоронили тут же, рядом, с дорогой. Ротный даже запретил ставить крест на могиле, велел положить ту злосчастную кобуру. Это была первая смерть в роте, самая бессмысленная и бестолковая. Потом встречался с ней часто, иногда по несколько раз за день. Смерть была постоянным спутником, естественным и неизбежным. Именно тогда перестал её бояться.
Кто же знал что главное испытание впереди, что будет такая мука.
На удивление, машина завелась практически сразу. Только выехав со двора, он вдруг понял, что ехать ему, собственно, некуда. Тренировок у него сегодня нет, да и не хотелось ему бродить по огромному, гулкому залу, в котором особо остро ощущаешь пустоту в душе, и слышать за спиной осуждающее шипенье "Здоровый мужик, давно бы себе бабу нашёл. Всё по своему мальцу страдает".
ГОСПОДИ, ДА ЧТО ОНИ ПОНИМАЮТ!
***
Газанув, так, что взвизгнули покрышки, рванул машину к набережной. Сейчас, осенью, там практически не было народу, а ему хотелось побыть одному. Хотя он и так один. Навечно!
За что мне это, ГОСПОДИ?
Да, грешен. Согрешил самым страшным грехом - нарушил главную заповедь! Убивал! Но ГОСПОДИ, ведь не люди то были! У каждого руки по локоть в крови. Ты же сам и подвёл их под мой пулемёт. Каждому, да воздастся по делам его! После того, что эти нелюди натворили в том посёлке?! Нельзя им было жить на этом свете! Так неужели за это караешь ты меня, ГОСПОДИ?
***
Первый раз он встретился с Егором на автостанции. Хотя встречей назвать это было бы трудно. Возвращаясь после вечерних тренировок, услышал какую-то возню в кустах. Опытным ухом определил - драка.
В лесопарке около автостанции вечно тусовалась молодёжь, дрались регулярно, и вмешиваться каждый раз было бы бессмысленно. Непонятно, что толкнуло его в тот раз ломануться через заросли? То ли слабый стон, то ли равномерность, с которой наносились удары.
На полянке четверо переростков с какой-то злобной сосредоточенностью били ногами привязанного к дереву щуплого светловолосого подростка. Били молча, с какой-то недетской, сосредоточенной жестокостью. Расшвырять эту кодлу для него было делом нескольких мгновений.
Разбежались молча, почти не пытаясь сопротивляться. Только один, самый высокий, в разрисованной джинсовке, обернувшись, то ли спросил, то ли пригрозил: "Пидоров защищаешь".
Перерезав верёвку, оттащил парня к ручью, мокрым платком обтёр окровавленное лицо, осмотрел тело - нет ли переломов. Мальчишка пришёл в себя, смотрел испуганно и настороженно.
"За что он тебя так? Идти сможешь? Погоди, сейчас машину поймаю, отвезу домой. Ты где живёшь?" - тряс его за плечи.
Тот молчал, только вжимал голову в плечи и вытирал окровавленным платком лицо. Когда, поймав машину, вернулся к ручью, там уже никого не было.
Возможно, именно то угрюмое молчание и потрясло меня в ту ночь больше всего. После таких побоев обычно стонут без остановки - сам тренер по "рукопашке", хорошо знаю. А он молчал. Смотрел с удивлением и жалостью на меня и молчал!
Потом, много месяцев спустя, он признался мне, что ожидал возвращения своих мучителей с подмогой. Такие избиения были для него постоянными, и мужик, полезший защищать его, был чем-то непонятным, необъяснимым. Законы улицы не знают жалости, он хорошо это усвоил. Жалости, а тем более любви, в его жизни почти не было.
***
Следующий раз увидал его уже на пристани, через два месяца. Мальчик стоял рядом со сходнями, всматриваясь в спускающихся пассажиров. Поначалу показалось, что он кого-то ищет. Только через несколько минут, заметив, как он что-то спрашивал у людей с большим багажом, понял: предлагает перенести вещи. Удивило, что одет тот был так же, как и в прошлый раз: в поношенные джинсы, застиранную ветровку, и рваные кроссовки.
Понаблюдав, подошёл: "Привет, куда же ты делся в прошлый раз?".
Парень спокойно поднял на него взгляд:
- Закурить дай.
Вынимая сигарету из пачки, поинтересовался:
- А две можно?
- Бери. Тебя как звать-то?
- Егор.
- Сколько же тебе лет? Курить не рановато?
- Нет. Я пойду, сейчас "????!!!!!!" швартоваться будет. (№1)
Вот и весь разговор.
Уже спустившись к причалу, он неожиданно обернулся и крикнул:
- А зря ты в тот раз полез. Зря. Ненужно было - махнул рукой и побежал к причаливающему теплоходу.
Так и повелось с тех пор. Встречались, обменивались короткими приветствиями и снова расходились. Ни кто он, ни откуда мальчик так и не назвал. Просто "Егор" и всё.
***
Видно, на роду мне было написано встретиться с ним. Такой барсук, как я, вряд ли смог ужиться бы с кем ни будь ещё. Почему-то с Ним не было проблем, притёрлись друг к другу сразу. А потом произошла та встреча на вокзале. Он проводил свою команду на очередные соревнования, и уже собирался домой, когда увидел Егора.
С какой-то смиреной позой тот стоял у привокзального ларька, наблюдая, как раскрасневшийся потный толстяк выбирает бутылки и продукты.
Подойдя, поздоровался. Егорка как-то странно, испуганно дёрнулся и отвёл глаза. Толстяк, подозрительно глянув на него, подхватил его за руку, и крепко сжав её, стремительно потащил к автостоянке.
В недоумении он смотрел на эту сцену, когда курящий рядом носильщик, бросил своему товарищу:
- Всё, понёсся Егорка с очередным клиентом деньги добывать.
Прозрение пришло мгновенно! В три прыжка, догнав толстяка, вырвал у него Егора, попутно врезав от души по зубам. Доволок до своей машины, втолкнул на заднее сиденье и помчался прочь с привокзальной площади. Уже на подъезде к дому, когда машина поворачивала во двор, мальчик, молчавший всю дорогу, наконец, спросил:
- Ну и куда мы?
Тормознув у подъезда, резко развернулся к нему и огрызнулся:
- Да ты что, совсем сдурел, ты, что делаешь то?!
- А что, жить-то надо.
- Ну не так же! Совсем с дуба рухнул!
- А как? - перешёл на яростный шёпот Егор. - Как по-другому? Ты мне, что ли другую жизнь обеспечишь?
- Ты что, хочешь "голубым" стать, что ли?
Егорка удивлённо мотнул головой:
- А я и есть.
Теперь уже ему пришлось в изумлении замолчать. "Пацан, пятнадцати лет, о себе такое?!"
Егор нерешительно тронул дверцу:
- Ну, я пойду?
- Сядь. Фиг с ним, какого ты колера, но на вокзале тебе делать нечего. Родные есть?
- Отец сидит, мать пьёт. Она меня из дому выгонят, деньги на бутылку требует, а воровать я боюсь. Не пренесу если, драться начинает.
- Понятно. Значит, с сегодняшнего дня будешь жить у меня.
ГОСПОДИ, разве я мог в тот момент понять, что делаю? Тогда мной владела скорей ярость на того потного, похотливого самца, который тащил Егора по вокзалу. Ярость и ещё удивление.
Любовь пришла позже.
ГОСПОДИ, спасибо Тебе, за то, что дал счастье любить его. Не верил же, что можно так любить. Больше брата он был мне. Как, когда понял, что не могу жить без него? Без этих карьих глаз, без пушистых ресниц, без носа курносого! Ни с кем в мире не был так счастлив, как с ним! Ведь душами сливались с ним, единой мыслей обладали, единым дыханием дышали!
Так за что же Ты отнял Его у меня, ГОСПОДИ?
***
Сырой, промозглый ветер с реки подхватил скомканную сигаретную пачку и потащил по набережной. Ветер продувал почти до костей, но он продолжал сидеть на этой полуразломанной уличной скамье. Только поднял воротник у куртки, и запрятал руки поглубже в карманы.
Пачка опять закончилась. Это была уже вторая за сегодня. Чёрт, он снова начал много курить. Тянул одну за одной. Такое с ним было только там. Нужно было встать и сходить за новой. Но. Двигаться совсем не хотелось. Было желание сидеть, постепенно промерзая и погружаясь в почти полное беспамятство. Несколько часов на морозе и всё, полный и вечный покой ему обеспечен. Там, в горах, он видел таких, замёрзших во сне. Его тогда поразило спокойное, почти умиротворенное выражение их лиц. Они засыпали и погружались в смерть, почти незаметно для себя. Смерть приносила избавление от мук мороза, ужасов гор и страха. Того страха, который испытывали почти все на той непонятной войне.
ГОСПОДИ, но почему он не погиб там?
Как там говорил этот длинноволосый, что был соседом по купе, когда я возвращался из госпиталя? "Вам довелось пройти через горнило самых страшных испытаний. Вы должны быть счастливы, что Всевышний позволил Вам остаться в живых и дал Вам возможность пережить это". Да что он понимает в испытаниях! Да я готов сто, тысячу раз пройти через все те бои, лишь бы ОН БЫЛ ЖИВ!
Разве можно сравнить все, что пришлось пережить там, с той болью, которая рвёт сейчас душу. Никогда не верил в Бога, даже в бою, когда казалось что всё - конец. Надеялся только на себя, верил в свою силу, свой разум. Думал, что из любой ситуации найду выход сам. Не знал ведь, не верил, что сможет произойти такое, с чем сам справится не смогу. Не верил. И вот наступил тот страшный миг, когда уже ничего нельзя сделать и остаётся только надеяться на чудо. И тогда не к кому уж больше было обратиться. Почему он тогда отпустил его? Почему гордость не дала кинуться в догонку с криком «Прости»? Зачем с горяча рявкнул «Ты сидишь на моей шее». Зачем упрекнул «Пора бы деньги зарабатывать, а не картинки свои малевать»?
Картинки остались у него в квартире, как немой укор, как память…
Память о случившемся, память о всем пережитом вместе…
С картин смотрела Анфиса Сергеевна, в которой нельзя было узнать спившуюся бабу, какой она была шесть лет назад, при их первой встречи с Егором (№2 непонятно)
Егор узнав, что такое любовь, преданность, помощь, спроецировал на мать…
Как он вытаскивал её из цепких лап пьянства, это история на целую книгу, что он прошел, не пожелаешь и врагу…
Но результат потряс всех, Анфиса выбралась из запоев и стала вполне нормальным человеком!
ГОСПОДИ, ну почему ?
Почему он целый месяц он наблюдал, как Егор попадает в сомнительные компании юношей и мужчин? Как его окружают странные друзья и подруги…
Егора нельзя винить. Он приучил мальчика,что рядом всегда есть плечо на которое можно опереться, его плечо…
Вот он и искал это плечо…
***
Стартёр с визгом провернулся несколько раз, двигатель завёлся, но он не торопился двигаться. Куда спешить тому, кого уже никто не ждёт? Вновь захотелось курить. По привычке порылся в "бардочке", там должна была валяться полупустая пачка "Примы". Зацепив пальцами, потянул её на себя. Вместе с пачкой вывалилась какая-то зеленоватая кассета. Автоматически, по привычке вставил её в магнитолу, нажал кнопку пуска
"Всем нашим встречам разлуки, увы, суждены.
Тих и печален ручей у янтарной сосны"
Визбор..
Кассета, которую Егорка всегда таскал с собой. Слушал её бесконечное количество раз, закрыв глаза и шепотом повторяя строки:
"Нет мудрее и прекрасней средства от тревог,
Чем ночная песня шин.
Длинной, длинной серой ниткой стоптанных дорог
Штопаем ранения души"
